[0:18]Подводники способ жить и способ умирать.
[0:26]Версия президента: флот разрушили люди с телевидения. Забота: власть платит отступные. Люк девятого отсека. Командировка нашей группы в Видяево.
[0:49]Здравствуйте. В этой программе мы будем говорить только о подводниках. Был пожар на телебашне и погибли люди. День города в Москве совпал с их похоронами. Были и другие события. Но гибель Курска остаётся главной болью. Мы провели в Видяеве 2 дня, среду и четверг на этой неделе. Антон Степаненко, Олег Иванов, Владимир Козин и я. Это страшное место, смахивает на чеченский посёлок, взятый федеральными войсками. Вода тут горячая была, когда приезжал Путин. Путин уехал, воду отключили. Всё дело в том, что ведутся профилактические работы. На время приезда президента профилактические работы прервали. Это оказалось возможным в рамках гостеприимства. Вы скажете, что так живут многие в России. Вы скажете, что даже и президент жил, как он говорит, в такой квартире. Тут спорить не с чем. Да, живут и да, наверное, жил и Путин. Я только не знаю, в какое время президент жил в таких квартирах. Я не верю, что президент жил именно в таких домах, в домах в таком состоянии. И я не верю, что когда он жил в похожих условиях у него была ядерная кнопка, ядерные ракеты на борту и пара ядерных реакторов. Я, конечно, ходил по улице этого городка, и был в квартире. Во-первых, я сам жил в таких квартирах. И к тому же, по 2-3 месяца подряд подводники проводят в невероятно тесной железной бочке, в подводной лодке. Люди с ядерной ответственностью и с ядерной опасностью, они возвращаются домой из темноты, чтобы греть воду кипятильником, чтобы выдумывать приспособления, которые бы позволили не замёрзнуть в квартире. Военную базу в Видяеве заложили в 58-м году. Дома строили по крымскому проекту. То есть точно такие же, из тех же материалов стоят и в Севастополе. Эти дома тут в Видяеве называют крупнощелевыми панельными. Дом Лячиных не худший в посёлке. Он хуже так называемого адмиральского дома. Такой же жалкий, но кирпичной пятиэтажки, но он лучше трущоб по соседству. Люди тут наслаждаются хорошим, по их мнению, асфальтом, ведущим к дому. Асфальт подлатали для президента Путина. Он навещал семью командира подводной лодки Курск вот в этом подъезде. Вид этого подъезда шокировал страну. А это батарея отопления в квартире командира атомной подводной лодки последнего поколения. Батарея выглядит как обычная, но она электрическая. Дело в том, что в квартире командира атомохода делали ремонт. Батарею отрезали, а новую не подключили. Как-то сразу не удалось, а потом позабылось. Капитан атомной подводной лодки Геннадий Лячин придумал вот такой способ не замёрзнуть, в старую батарею закручен кипятильник. Мы начали с деталей быта, чтобы рассказать вам, что такое жизнь в Видяеве. И вот она такая. Радости и заботы каждого дня. Ожидание мужей из похода, счастье встреч, ягоды и грибы на соседних каменистых сопках, воспитание детей. Гордость. Огромная гордость за своих мужчин. Теперь не только гордость, теперь горе. Отсюда из Москвы кажется, что в Видяеве все как-то деловито решают проблемы и преодолевают горе. Если и доходят новости о том, что кто-то из родственников экипажа Курска потерял самообладание, то речь обычно о родителях матросов. Жёны же офицеров, как представляется, по тому информационному потоку, что наладила наконец власть, полны понимания и духа сотрудничества с властью. Это не так. На самом деле, главное, что я увидел, это состояние шока, ступора, столбняка у этих женщин. Они слушают и не слышат, они смотрят и не видят. У них в глазах полопались сосуды, и они думают только о мужьях. Кто-то из них накричал на президента, но это всё цветочки. Когда они опомнятся и придут в себя, власть услышит убийственные вопросы, которые не сможет списать на истерику, как сейчас. 8 дней! Уже было видно на второй день, что ничего не получается, правильно? Норвежцы пришли, за 8 часов сделали! Вот... объясните нам всё это! Как вы это прокомментируете?! Значит что, мы вообще, что не видела командование, что 8 дней не получается ничего? Что, не видело оно этого? Или видело и нам, вот тут восемь дней сидящим врало?! Значит, 8 дней не получалось не только потому, что не видели или видели. 8 дней не получалось, потому что им не давал работать шторм. Шторма в течение 8 дней не было. Мне очень жаль, что приходится вступать в метеорологический спор с президентом, тем более, что оба мы не метеорологи. Но о шторме или о волнении сообщали ровно 2 дня, в понедельник и вторник. Потом в среду о шторме не было уже ни слова. Ещё одна важная подробность: любой шторм, если только это не цунами, не чувствуется уже никак на глубине 15 метров. Некоторые цунами не чувствуются уже и на 20 метрах. На глубине 100 метров, где лежит лодка, шторма не было. Корабли место спасательных работ не покидали, значит, волнение позволяло оставаться и работать. Оставалось ещё течение приливного характера, но в силу постоянства прилива и отлива в последние несколько миллионов лет этот фактор нельзя назвать непредвиденным. Вот как сам президент рассказывал ранее в среду 16 августа, что о шторме ему докладывали в понедельник и вторник. Президент говорит эти слова в среду, и он будто бы связывается периодически с военно-морским руководством. И он бы знал о шторме в среду, если бы шторм был. Но шторма в среду не было. Таким образом, президент серьёзно противоречит сам себе и фактам, когда начинает утверждать, что людей не спасали 8 дней из-за шторма. Можно только констатировать, что всё, что можно делать для спасения лодки и экипажа, всё моряками предпринимается. Как вы знаете, и наши партнёры в других государствах мира предложили свои услуги. Можно только констатировать, что всё, что можно делать для спасения лодки и экипажа, всё моряками предпринимается. А как вы знаете, и наши партнёры в других государствах мира предложили свои услуги.
[8:11]Но вы знаете, что, к сожалению, как в таких случаях говорят, как назло погода очень плохая. Предыдущие 2 дня шёл шторм, поэтому использовать все имеющиеся средства моряки не могли. Попытка состыковаться не удалась. Эти попытки будут, разумеется, продолжаться. Это улыбчивая озорная свита президента, и особенно Примаков, на фоне президента даёт неплохое впечатление об атмосфере добродушного веселья в свите президента в среду, 16 июля. Чуть позже мы вернёмся к неискренним политикам. Сейчас искреннее горе настоящих людей. Я познакомился с Ириной Лячиной. Ирина Лячина хорошо держится на людях. Но, глядя в её глаза, понимаешь, что она не с нами. Она с ним и вообще ни секунды не думает ни о ком, кроме него, Геннадия Лячина. Она помогает другим, и никто не замечает, что это именно она больше всех нуждается в помощи. Когда случилась эта беда, все женщины звонили мне и спрашивали, что там. Но единственное, что могла их успокаивать, что пока не будет официальное сообщение от командования, мы не будем расстраиваться, мы не будем плакать, мы будем верить, мы будем ждать. И мы со всеми договорились, что к вечеру они снова все будут мне звонить. Всё, что я знала, всё, что мне говорили, я им рассказывала, я их успокаивала. Даже получила такой немножко, наверное, упрёк. Вроде как мы переживаем, а вы так вот спокойно общаетесь. Ну я их понимаю, им труднее, они молодые. Им, наверное, больнее. Вы умеете на людях держаться вот так.
[10:21]Вы знаете, я иногда сама удивляюсь. Вообще, как говорила моя мама, мне плакать, что с горы катиться. Доброе слово, там, душевная песня, и всё это тоже затрагивает, и всё это отзывается в душе. Не знаю, почему так. Может, потому что так сейчас надо. Всю информацию мы получали так же, как и вы по телевидению. Ну, может чуть немножечко больше мы знали о том, что нет спасателей. А если есть, то оборудование уже совсем не то. Мы это знали. Но, вы знаете, надежда. Надежда была. Причём уверенность в этой надежде подпитывало вот это умение экипажа трудиться, любовь к своей лодке.
[11:20]Они называли кормилец, наша кормилица. Они к ней очень хорошо относились, и ну вот это всё сплелось в какой-то клубок, совершенно непонятный. Некоторые женщины до сих пор считают, может быть, это психологическая конструкция, ээ, душевная, душевный такой настрой, с которым им легче, ээ, жить, считают, что их мужья живы там на Курске, что их ещё можно спасти. Вы сталкивались с таким? Да, я сама долгое время так считала. Многие так считают. Но чем дальше ходит время от этого рокового дня, тем меньше остаётся надежды. Это была их жизнь, это была их работа. Работа, как сказать, работа честная. И когда они приходили домой, они всё равно мысленно были там. Можно было говорить, рассказывать о детях, а чувствовать, ощущать, что человек вернулся домой, а мысленно там. Проблем там было много. И когда в середине разговора, после разговора, рассказов муж мог встать опять к телефону, звонить и решать проблемы, мне было это понятно. Так было надо. И не существовало праздников, будней, была служба. Вы знаете, вот когда попадаешь к гражданским людям и говоришь, что мы служили, они удивляются. Вроде муж служил, а жёны тут причём? Ну, мы все служили вместе. Мы все переживали, и понимаете, вот это их отношение к службе, их умение, которые они доказывали, их поход вот в прошлом году, который закончился удивительно хорошо. Всё это давало силы жить, здесь. Вы посмотрели наш гарнизон, да? Да, это страшно. Да. Но мы считали, что здесь Россия не кончается, она здесь начинается, она начинается с нас. И что мы здесь, знаете, гордо жили. У наших мужчин была работа, мужская работа, трудная работа. И вот эта их трудная работа откладывала отпечаток на всю нашу жизнь. И каждый их возвращение домой было праздником. И каждый уход и прощание, в общем-то, где-то ну где-то было, что, дай Бог, чтобы всё было хорошо и вернулись. Хотя за столько лет плавания где-то уверенность, что должно быть всё хорошо, была. В разговоре с Ириной Лячиной я всё время боялся сказать что-нибудь неуместное. После, когда уже это было не интервью, а просто разговор, ей стало легче. Потому что она стала рассказывать о муже. Потом мы говорили о сыне. Сын уже большой, он курсант и хочет стать подводником. Сегодня особенно хочет. Это постоянная работа, постоянный труд, сопряжённость постоянной опасностью. И тем не менее, вы считаете, что это правильный выбор для вас. Да, я считаю так. На лодке я видел особенно взаимоотношения между людьми. Знания одного человека могут спасти весь экипаж, или незнание одного человека своих обязанностей может привести к гибели всего корабля.
[21:03]Я хочу сказать, что здесь, по крайней мере, оспаривается ну, с десяток сообщений о том, что предложения об иностранной помощи поступили 14-го, а не 15-го. Но важен не день, хотя президент России прибавляет один день. Важно то, что, как утверждают иностранцы, они предложили помощь немедленно. В тот же день, как об аварии сообщила пресса. Таким образом, если бы они предложили, если бы пресса сообщила раньше, то они предложили бы свою помощь и в субботу, и в воскресенье. А ведь наши ещё и 16-го лгали, что у нас всё есть, и никто нам не нужен. И ещё одна попытка президента оправдаться. Владимир Путин говорит, что он у власти только 100 дней. Вот как он об этом говорит. Конечно, вчера вчера на встрече один из участников сказал: вот вы, мы знаем, вы недавно совсем заняли этот пост, 100 с небольшим дней. Но вы взвалили на себя этот крест и должны его нести. И этот человек прав. Поэтому, несмотря на то, что вот я 100 с небольшим дней занимаю кабинет в Кремле, тем не менее, и испытываю полное чувство ответственности и чувство вины за эту трагедию. Боюсь показаться чрезмерно памятливым, но человек, сказавший Путину о его мученичестве в последние 100 дней, сознательно заблуждается или специально пытается запутать нашего президента. На самом деле, прошло на сегодня 390 дней с тех пор, как немощный и малодееспособный Ельцин публично назначил Путина своим премьером и преемником одновременно. А до этого Путин был директором ФСБ, который следит за адмиралами, и тоже был очень информированным человеком. Так что он скитается с крестом уже несколько тысяч дней, а не как не 100. И ещё, президент стал в связи с Курском утверждать, что на телевидении есть люди, которые в течение 10 лет разрушали армию и флот.
[45:35]Внешне посёлок Видяево напоминает небольшой провинциальный городок. Военные знают, что их база, лодки и они сами нужны государству. В то же время здесь привыкли ощущать себя забытыми. Многие говорят, что если бы не катастрофа Курска, то об их посёлке и о них самих никто бы не вспомнил. И трезво рассуждают, что возможно это один шанс из тысячи, чтобы что-то изменилось в гарнизоне и в их жизни.
